[ Новые сообщения · Обращение к новичкам · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
  • Многомерность то Космическая Верность? (4) -- (Ботан-Шимпо)
  • Фильм на вечер (43) -- (Ellis)
  • Кто хочет подзаработать (0) -- (Ellis)
  • музыка помогающая творчеству (145) -- (virarr)
  • Замок дождя (3) -- (Иля)
  • Товарищ Каллиграфия (3) -- (virarr)
  • Страничка virarr (40) -- (virarr)
  • Зарисовка (41) -- (Hankō991988)
  • Давайте отдохнём. (909) -- (Валентина)
  • Глава из неэпического фэнтези (10) -- (Шая_Вайсбух)
    • Страница 1 из 1
    • 1
    Архив - только для чтения
    Модератор форума: fantasy-book, Donna  
    Форум Fantasy-Book » Черновики начинающих авторов сайта » Архив отрывков » Начало н/ф рассказа
    Начало н/ф рассказа
    SeykelaДата: Вторник, 12.10.2010, 14:21 | Сообщение # 1
    Неизвестный персонаж
    Группа: Пользователи
    Сообщений: 7
    Статус: Не в сети
    Рассказ в процессе написания...
    ___________________

    Пластина на потолке. Полимерная, белая с молочным оттенком, она идеально совпадает с металлической поверхностью, не выступая ни на миллиметр. Свет от энергосберегающего источника под нею равномерно распределяется по всей её площади, и совсем не ослепляет.

    Отверстие воздуховода рядом для надёжности прикрыто решёткой. Там внутри в тени мелькают лопасти вентилятора. Неустанный, он всё же иногда замедляет ход. Как сейчас. Скоро он остановится на секунду и пойдёт в обратном направлении, начнёт жадно всасывать воздух и вместе с ним — сор и неудачливых микробов. За этим делом он наберёт такую скорость, что лопасти уже будет не разглядеть.

    Лампы и вытяжки цепочкой протянулись через весь потолок, от самого входа в зал. Это самое интересное, на что здесь можно посмотреть, по крайней мере, когда лёжа глядишь вверх.

    Сбоку коротким хрипом пищит консоль — время пошло, на ней сейчас должен гореть индикатор «Закрытие» — можно не поворачиваться, это итак понятно. Штуковина над головой, до того стоявшая вертикально, начинает наклоняться на тело. Это происходит медленно, по предусмотрению должно пройти около минуты, прежде чем эта напичканная технологиями «шкатулка», вместилище для человека, полностью закроется. Этого времени как раз хватит, чтобы улечься поудобнее, поправить присоски и удостовериться, что ничего не попало за края камеры, можно даже успеть выскочить в случае необходимости.

    Изнутри опускающаяся крышка похожа на батискаф, как показывают в земных фильмах, только в двух иллюминаторах, широких и изогнутых, вместо рыбок и океана видишь метаморфозы потолка — как лампы и вытяжки переливаются в причудливых фигурах на изгибах стекла, словно смотришь через большой стакан. Потом обращаешь внимание на само стекло, на его толщу, и если чуть приглядишься, замечаешь, что внутри оно идеально чистое, а все следы рук, разводы, ворсинки и прочее — снаружи. Подобные детали обнаруживаешь с каждым разом новые, и чтобы себя чем-то занять, пока на голову не подействует дурман, задаёшься всякими вопросами. Например, почему газ начинает нагоняться ещё до того, как камера закрылась — это инженерный замысел такой или недоработка?

    Все всегда молчат после того, как легли, но в самый последний миг начинают что-нибудь выкрикивать из своих закрывающихся шкатулок. Голоса, переотражась в смыкающейся камере, протискиваясь через совсем уже маленький зазор, доходят тихими и искажёнными. «Увидимся», «Щёлк, и ты уже там». Остальное не разобрать — мешает собственное дыхание, которое стало глубже и наполнило камеру сдавленным эхом.

    Когда крышка доходит до конца и впечатывается в резиновое окаймление, обычно закладывает уши. А когда отпускает, слышишь свист сдувающегося колеса, после чего — «цок, шмок!» по бокам: изнутри уже не открыться. К этому времени всё окутывается мерещущийся дымкой, ощущение тела куда-то уходит, и способность концентрироваться — тоже, зато хорошо чувствуешь этот одурманивающий аромат.

    Сзади, за головой, слышится шипящий звук — это открывается кран. Как не ломай шею — увидеть его не удастся, к тому же широкие пояса, обхватившие всё тело подобно смирительной рубашке, затягиваются туже и туже. И особенно сильно на груди, пояс там с каждым выдохом отхватывает у лёгих по миллиметру, и воздуха в них становится всё меньше. В теории это должно облегчить болезненность следующего этапа, и заодно — крепко прижавшие всё тело пояса помешают дрыгаться и отклонять тело от правильного положения. Только вот, действительно ли это предохраняет человека от риска нанести себе вред или, наоборот, добавляет к и без того увеличевающемуся беспокойству? И (тоже к теме инженерных замыслов) почему этот чёртов газ не усыпляет полностью? Ведь через последующее даже самые сильные духом проходят с ужасом.

    Дымка всё обширнее. В полусознании чувствуешь — воздух из камеры теперь откачивается. Вдруг со всех сторон окружает гелеобразной субстанцией: густая тёмно-синяя каша угрожающе поднимается вверх, сначала под ней скрывается ложе, потом начинает погружаться тело с головой, окончательно онемевшие под действием дурмана.

    На пике опьянения едва ли что-то слышишь. Плохо видишь, всё вокруг совсем мутное — как будто смотришь через протёртый кружок на запотевшем окне. Едва ли что-то понимаешь или можешь сосредоточиться на какой-то мысли. И уж точно ничего не можешь поделать с тем, что происходит. Бесшумно наблюдаешь за тем, как волна за волной жижа подступает к лицу. Не чувствуешь, но понимаешь, что уже вдыхаешь её и давишься ей, в панике открывая онемевший рот. Сердце бьётся в запредельном темпе. Но его тоже не чувствуешь. И лишь после вспомнишь, как кожа на переносице пульсировала от его частых ударов, и казалось закрывала половину остававшегося обзора.

    А когда и это перестаёшь замечать... — темнота.

    ...

    Пустая, безжизненная, безграничная. Тьма.

    Она обретает форму лишь в звёздах. Такие же бесконечные, их картина завораживает, а иногда пугает, раскрывает в себе образы огромного, прекрасного, но неподвластного пространства.

    Но случается так, даже их картина растворяется во тьме, звёзды — последняя опора сознания — сливаются с окутавшей всё чернотой, и с ними умерает надежда на равновесие. Там, где нет ни низа, ни верха, ни севера, ни юга — ничего, что дало бы постоянный ориентир.

    А как же без него? Никак. Всегда должно быть что-то перед глазами, крепкое или постоянное, что ложится в основу восприятия. И если — не поверхность под ногами, с которой всё на своих местах, если не планета во весь иллюминатор, всё ещё воспринимаемая низом, то хотя бы вот та светящаяся точка, единственная оставшаяся во тьме. Когда смотришь на неё, окружающее становится плоским, нет, одномерным пространством, есть только она, и она тянет к себе, хочется падать в неё, двигаться только к ней, как будто иное движение невозможно, пока вокруг не появится низ и верх, север и юг, не проявится очертание какой-нибудь планетки, а та сразу бесцеремонно перетянет на себя желание падать, и вместе со светящейся точкой они завлекут воображение в такую игру, что время остановится, голова заполнится картинами горизонта, придуманными в мгновение образами чужого мира, и единственным спасением станет отвращение от экрана, иллюминатора, спуск фильтра скафандра, или что там перед глазами, насильственный рывок из этого сна, возвращение в пространство другое, упорядоченное, логичное, которое всего мгновение назад слилось с телом в единой точке, затерянной где-то во тьме.

    Этот порядок. Прямые углы, предметы рационально расположенные, каждый со своим предназначением. Отрезвляет, выравнивает сознание на прежний курс, и поначалу успокаивает. Возвращаешься в повседневность, к восприятию действительности по-бытовому. Мозги могут остыть, перейти в полуавтономный режим работы. И если кто-нибудь в этом порядке окажется рядом, то снова можно почувствовать себя частью социума, коммуникативного процесса, пускай и маленького, оторванного от остального мира, но позволяющего расслабиться, отвлечься. Но если этот кто-то уже давно воспринимается какой-нибудь деталью корабля, самоходной тумбочкой... тогда остаёшься один на один с упорядоченностью, и со временем эта среда вокруг начинает казаться столь же холодной и безжизненной, как космос. Бесконечные двери, коридоры, приборы. Полимеры, металл. Всё это так безлико, и с этим ничего не можешь поделать, как кратеры на какой-нибудь одноцветной луне. Придёт пора, вся эта статическая совокупность предметов и помещений соберётся в сознании в единую схему, которую уже не выкинешь из головы. И тогда даже собственная каюта станет пустой и холодной; в ней, как и везде на корабле, не за что будет зацепиться вниманию, все надписи и наклейки, когда-то пометившие стены и мебель, потеряют свою силу, койка со спальным мешком, каждая складка и ремешок которых хранятся в памяти, станет невыносимой. У соседа, в другой каюте, у всего экипажа — не найдётся ничего, что было бы пропущено в схеме, засевшей в голове.

    Но... Удивительное дело, даже узнав весь корабль, в окружающем порядке можно потерять ориентир. Прямо как там, в космосе, перестать понимать, где верх, где низ, где север, где юг. Выход — больше не выход, а вход — не вход, за каждой дверью скрывается одно и то же, качественно сдвинуться с места нельзя, бежать некуда, вокруг бесконечный лабиринт, замкнутый на себя, неразрешимая головоломка. Если такое состояние застигнет в невесомости, если рядом совсем никого не будет, то начнёшь сходить с ума, гарантированно, пройдёшь через ад и пламя панического страха, и там в мозгу обязательно что-то сдвинется, и на место это уже никогда не вернёшь. Возможно, именно это называется клаустрофобией. Но что такого страшного может быть в «замкнутом пространстве»? Вообще в помещении, если подумать? Чувство, что никогда не выберешься, не окажешься наружи на открытой местности, там, где горизонт? А что такое горизонт, чем он так важен? Всего лишь грань между поверхностью и небом. А что такое небо? Атмосфера... Вид на космос, на пустое и безжизненное пространство...

    ...без контакта с ним, как оказывается, не чувствуешь мир вокруг полным, а себя — живым.

    ...

    Космос. Пустой... ли?

    Не настолько, насколько кажется.

    ...

    В системе этой далёкой алой звезды зондов было возможно больше, чем людей, но света её едва хватало, чтоб питать их жадно раскрытые батареи. Основная часть тех зондов составляла метеорологическую сеть (вряд ли кто-то из обычных смертных помнил в те времена, чем метеорологи занимались изначально, область их работы давным-давно распространилась на космическое пространство). В этой системе абсолютно всё находилось под их наблюдением. Ни один объект размером с баскетбольный мяч и больше не мог попасть во внутреннюю часть системы или выйти из неё, и при этом остаться незамеченным. Они регистрировали даже пыль. Информация собиралась, пересылалась, обрабатывалась, сохранялась в архивы. Всё это происходило автоматически, без участия человека, и лишь малая её часть помечалась компьютером, как стоящая внимания, хотя даже среди этого редко бывало что-то существенное.

    В тот раз компьютер одной из метеорологических станций, которая была лишь звеном огромной цепи, отобрал очередную порцию потенциально значимых снимков, сделанных зондами. Если бы с этими снимками ознакомился новичок, из тех, что пытаются вырваться с поверхности любыми способами, и хватаются за первое место, куда их пригласили, он бы скорее всего предположил, что в поле видимости вошла новая комета. Если бы тот новичок был достаточно инициативным — а это весьма вероятно, амбиции постоянно подталкивают их что-то сделать, как-нибудь показать себя — то он решил бы самостоятельно проанализировать траекторию и скорость её движения, и наверняка бы так впечатлился результатами, что забыл бы про всё остальное, и немедля связался с учётчиком; конечно, если бы обладал достаточной смелостью, ведь последние славятся язвительностью и садистским чувством юмора. Учётчик, разумеется, не упустил бы возможности, и устроил бы новичку масштабный розыгрыш, в котором бы с умением поиграл на струнках его честолюбивой натуры, и новичок бы после этого сделался предметом насмешек надолго.

    Вот поэтому на метеорологических станциях нет смелых и инициативных служащих.

    ...

    Космос. Безжизненный ли?

    Насколько?

    ...

    Очередной звездолёт появился на горизонте этой системы несколько лет назад. Он прибыл из системы тройной звезды, расположенной в полутора парсеках отсюда. Информация о корабле и его экипаже была отправлена сюда как раз, когда он покидал ту систему, и успела прийти много-много лет назад до настоящего момента.

    За то время, которое ему, звездолёту класса ‘Эф’, потребовалось, чтобы преодолеть расстояние до этой системы, маленький ребёнок успел бы вырасти, завести семью, и потрепать волосы внукам. Благо, членам экипажа не приходилось заводить семьи во время таких полётов, они проводили всё это время в «камерах сна»; сказать больше, только благодаря технологии, стоящей за этими камерами, и стали возможны столь длительные полёты. Что касается внуков, если таковые и были у членов этой конкретной команды, то разве как непредвиденный результат давно забытых случайных связей, и жили они где-нибудь там, в неизвестном времени покинутых систем.

    Как и полагается, ещё до входа в облако Оорта звездолёт Фусс (таким именем команда окрестила свой корабль) в автоматическом режиме известил федеральные посты, и настроился на метеорологическую сеть, через которую на бортовой компьютер сразу же стали поступать данные обо всех известных в системе телах, вплоть до метероидов и излишне плотных (по космических мерках) пылевых скоплениях. Скорость корабля на тот момент всё ещё была внушительной, и составляла не менее пятнадцати тысяч километров в секунду относительно местного светила. Начинался второй этап торможения: активными оставались только импульсные двигатели, выглядевшие скорее как огромные блюдца, нежели двигатели, все остальные — отключались и укрывались подвижной бронёй.

    До настоящего времени прошло четыре года. На импульсных двигателях Фусс снизил скорость до тысячи километров, и продолжил замедление, переключившись на реактивные. Блюдца импульсных потеряли несколько слоёв в толщине, и с виду кажется, что вот-вот развалятся (рабочая нагрузка повлияла на них сильнее, чем соприкосновение с оортным веществом). Фронтальная броня обветшала не так серьёзно, по всему кораблю она покрылась вплавлениями разных размеров, напоминающими кратеры, но это нормально, и в таком состоянии она бы выдержала ещё один-два перелёта. Порошок, в который истералась поверхность при столкновениях, и обломки блюдец пополнили список регистрируемых метеорологами объектов. Часть обломков, наверное, уже уничтожили, потому что на скоростях, на которых они продолжали своё движение, обломки представляют собой серьёзную опасность. Один такой мог бы разорвать средний по размерам корабль или пронзить кору населённого спутника, вызвав самые непредсказуемые природные катаклизмы.

    До полного завершения программы полёта пройдёт ещё несколько месяцев, звездолёт войдёт во внутреннюю часть системы, и сблизится с Кроносом, газовым гигантом размером с Уран, в области которого сосредоточилась вся местная цивилизация...

    Добавлено (12.10.2010, 14:21)
    ---------------------------------------------


    ДЕНЬ ПЕРВЫЙ. ФУСС




    Тишина и темнота вокруг, и лишь несколько маленьких огоньков, которые можно было бы принять за звёзды или корабли вдали. Здесь нет никакого движения, совсем... хотя... вот сейчас — что это? Какой-то щелчок. И ещё один. Откуда-то возникают два светящихся треугольника. А теперь... теперь всё в свете. Того, кто бы за этим наблюдал, могло бы ослепить с непривычки.

    На месте треугольников — дверь с двумя окошками, а напротив неё — другая, они не параллельны друг другу, смотрят чуть под углом, обратившись плоскостью в сторону иллюминатора. За иллюминатором находится другой иллюминатор, во внешней стене, такого же размера, оба с глубоким многослойным стеклом. Свет проходил через них, распадавшись на несколько лучиков. Снаружи виднеется металлическая полоса похожая на рельс, видимо, она отражает сигнальную лампу, расположенную вне обзора иллюминатора, но сейчас, когда внутри включено освещение, рельс едва заметен.

    В помещении нет пыли, ни единой соринки. Воздух скорее всего стерилен, вентиляционные системы вычистили его много лет назад, и с тех пор здесь ничего и никого не появлялось. Сейчас слышно, что в воздуховодах зреет новый процесс. Обе двери вдруг с лязгом вдвигаются в стены. В открывшейся щели становится видно, что комнатка отделена от остальной конструкции, и находится в чём-то вроде шахты.

    В коридоре с небольшими паузами открываются другие двери; в некоторых местах свет ещё не успел зажечься. Слышен нарастающий шум ветра, уже почти свист. Из одного из проходов вылетает тряпка, она мчится по коридору, и скрывается за одним из поворотов.

    В той стороне находится помещение с камерами сна, об этом говорят указатели на полу, они на английском языке, или точнее на том, во что он эволюционировал. Дверь там, как и везде, открыта; горит свет. Когда тряпка попала в зал, она подлетела кверху и прилипла к решётке на потолке, за которой скрывается один из вентиляторов, из-за этого оттуда доносится слабое постукивание, что слегка разнообразит фон завывающего ветра.

    Зал выглядит пустым. Кроме анабиозных камер здесь ничего функционального нет. Их пятнадцать, они выстроены в ряд, протянувшийся ото входа, внутри них уже несколько минут происходит движение: тёмная субстанция с едва уловимым синим оттенком, до того заполнявшая всё внутри, постепенно опускается вниз, и открывает под собой неподвижные тела людей, удерживаемые широкими поясами на чём-то вроде кушеток.

    Проходит время. Волосы людей склоняются и съезжают туда-сюда — камеры проветриваются, оставаясь закрытыми. Под стеклом иногда мутнеет, словно попеременно нагоняются разные газы или меняется температура воздуха. Проходит ещё какое-то время, и вязкие тёмные капли, оставшиеся от жижи, исчезают...

    Что-то изменилось в программе воздуховода. Вентиляторы замедляют ход. Тряпка почти сразу падает вниз на одну из камер, уже открытую. На ней со стороны ног на металлической стенке весит табличка с именем, а справа от таблички маркером нарисован цветок.

    Эдвард Браун. Здоровый накаченный чернокожий тип, едва умещающийся внутри своей камеры. Он первым подаёт признаки жизни; тряпка попала ему прямо на лицо. Он снимает её, и поворачивает голову, чтоб взглянуть на соседнюю камеру: там, никаких намёков на пробуждение. Негр нащупывает кнопку на борте камеры, и тотчас несколько широких поясов, обхвативших корпус и ноги, расстёгиваются и втягиваются под кушетку. Брауну теперь куда свободнее, он осторожно снимает с головы присоски измерительных приборов, и набирает воздуха всей грудью (теперь он может себе это позволить), что вызывает непродолжительный приступ кашля. Закончив с ним, он снова закрывает глаза, видимо, решив вздремнуть, пока остальные не пришли в сознание.

    Очередной поток воздуха двигает тряпку по полу, и наконец подбрасывает её, кидая на другую камеру, где-то в середине ряда. В этой, судя по табличке, лежит Эндрю Нельсон, блондин заурядного телосложения, с небольшой, поблёскивающей от пота, жёлтой щетиной. Тряпка попадает ему на изгиб руки, и отвлекает от очень приятного, судя по выражению на лице, сна. Эндрю нащупывает её, чешет руку в том месте, и, не отпуская тряпку, тянется к кнопке сбоку. Пояса с неприятным шершавым звуком схлёстывают под кушетку, давая возможность Нельсону перевернуться набок. Всё ещё не проснувшись, он протирает тряпкой потное лицо, хрипит в неё, и засовывает между ног.

    Экипаж постепенно начинает просыпаться. Помещение наполняется самыми разными звуками. Слышны шорохи, кашель, бормотание, въезжающие пояса. Почти никто не предпринимает попыток встать, большинство ёрзают и ворочаются, кто-то зачем-то вскинул руку и машет ею. Те же, кто нашёл в себе силы, справляются с непослушным телом — поднимаются на локтях, спускают ногу одну за другой...

    — Хорошая ночка, — слышно, как произносит кто-то, не переставая зевать.
    — Как будто только вчера уснул, — раздаётся в ответ.
    — Умираю от любопытства, что там с немцами потом было.

    Справа от Нельсона даёт о себе знать ещё один качок, менее внушительных размеров, чем Браун, белый и помоложе: волевым усилием он заставляет туловище подняться, и это происходит так резко и ровно, что нельзя не сравнить с вампиром, встающим из гроба. Помогая руками, он сваливает всё ещё неотвечающие ноги с кушетки, а потом, пытаясь усесться на краю камеры, начинает скрести пальцами по покрытому ожогами левому плечу. Тело этого человека — настоящая история войны, на груди у него несколько хорошо различимых следов от пуль, а на спине почти через всю грудную клетку тянется шрам. Михаил Козак, так написано на табличке; рядом пририсован весёлый роджер.

    Он обращает внимание на соседа, Нельсона, и перестаёт чесаться, тот в это время успевает провести рукой по своему достоинству, и втыкается носом в гибкое покрытие под головой, выполняющее роль подушки, после чего включает довольный сап. Русский пробует встать на ноги, тело теперь слушается. Ехидно хихикая, он приближается к ничего не подозревающему Нельсону, и выхватывает тряпку, которую тот держит между ногами. Блондин чуть просыпается, и в непонятках выдаёт что-то невнятное, пытаясь забрать тряпку назад, на что получает затрещину.

    — Извращенец! Хренов извращенец! — со смехом кричит русский, пихая Нельсона.

    Тот, всё ещё толком не проснувшись, трёт лоб, и бормочит ломанным голосом что-то уже более разборчивое:

    — ...Майк, не пытайся меня заклеветать. Последние полстолетия я спал сном младенца, совсем один в одноместной капсуле. А вот, что там делал ты, мы выясним, когда взломаем... — фраза обрывается, и вместо продолжения слышно лишь чавкание.

    По другую сторону от Эндрю Нельсона на бортике своей камеры сидит женщина. Она встала некоторое время назад, и уже успела открыть шкафчик в днище камеры — в такие отделения, отправляясь в спячку, члены экипажа кладут верхнюю одежду и другие вещи, которые оказались с ними. Сейчас женщина борется с подступившей зевотой, и развлекает себя тем, что наблюдает за сценой с Нельсоном. Майк замечает её внимание, обходит блондина, и садится рядом на бортик, явно что-то замыслив.

    Кейт Оверон.

    Русский смотрит на то, как она встаёт на корточки и начинает доставать вещи из отделения, её короткая майка немного задралась, и под ней можно увидеть часть татуировки флёр-де-ли почти во всю поясницу. Глядя на изящную фигуру и приятные формы этой загорелой брюнетки, как-то не задумываешься, что в развитости своей мускулатуры она не уступает большинству мужчин в этом зале.

    Убедившись, что достала всё, Кейт закрывает дверцу, и тоже садится на край камеры.

    — Посмотри, — начинает Майк, указывая на Нельсона. — Посмотри на эту рожу! И ты поверишь, что это невинный младенец, которому снятся травка и солнышко? Глянь, в какой он позе лежит, где держит руки.

    Блондин успел снова уснуть, он согнул ноги, просунул между ними руки, и сопит с ещё более блаженным лицом, чем прежде. Кейт улыбается, глядя на это. А Майк продолжает:

    — Я даже знаю, чем он грезит в анабиозе. Учитывая, что... эмм.. ваши камеры рядом, и каждый раз он видит раздевающуюся тебя...

    — Да пошёл ты! — Кейт спихивает русского со своей камеры, и теперь смотрит на него так сердито, что тот не рискует продолжить, и отступает на своё место.

    — Майк, — раздаётся откуда-то с конца ряда. — В анабиозе не снятся сны.

    Русский приподнимается, чтобы видеть того, кто это сказал. Том Ларсон — тип лет сорока, умеренного телосложения, с густой растительностью на лице и мыслящими глазами — стоит у своей камеры со стороны входа и натягивает синие допотопные джинсы, с таким видом, будто через пару минут достанет пиво из холодильника и выйдет на крыльцо собственного деревянного дома где-то в прериях на Земле.

    — Сейчас, Мистер Академика, — кидает в ответ Майк. — Проведи со мной ещё урок.

    — Неправда, — слышится ещё чей-то ломанный от пробуждения голос, женский, но не Кейт. — Я вижу каждый раз. По несколько.

    Том, подтянув волосатый живот, застёгивает джинсы, садится на бортик камеры спиной к Майку и остальным (сейчас точно достанет пиво) и всезнающе отвечает:

    — Правильно, Элин. Технически ты их видишь в переходной фазе, когда не находишься в анабиозе...

    Нельсону, всё ещё пытающемуся насладиться сладким послеанабиозным состоянием, явно мешают эти громкие разговоры. Пока они спорят, он вытягивается, и хватает что-то увесистое в куче того хлама, что достала Кейт. Та ещё не успевает опомниться, а предмет уже летит в сторону проводящего ликбез Тома. Но он как раз в этот момент оборачивается и успешно уклоняется, а предмет со звуком впечатывается точно в лоб чернокожему здоровяку Брауну. Негр быстро соображает, кто это сделал, и вскакивает с кушетки, чтоб через мгновение оказаться рядом с камерой Нельсона. Тот сразу же просыпается:

    — Ой! Одуван, приятель, извини! — блондин вдавливается всем телом в гибкую кушетку, изображая руками «не надо».

    Одуванчик (так прозвали эту машину убийства его соратники) хватает Нельсона за шкирма, и прижимает к стене. Какое-то время держится пауза, все в зале замолчали, и с предвкушением наблюдают за сценой. Браун и Нельсон смотрят друг другу прямо в глаза, один — разъярённо, другой — послушно и невинно.

    — Теперь отвечай, — свирепым басом прерывает затишье негр. — С кем ты трахался во сне на этот раз?

    — С Кейт, — выпаливает блондин, не раздумывая.

    Остальные, словно соревнуясь в пошлости, начинают гоготать и посвистывать, раздаются вопли. Суматоха стимулирует подняться тех, кто этого ещё не сделал. Браун отпускает Нельсона, и с улыбкой хлопает его по плечу. Только Кейт не находит в этом ничего смешного, она в сердцах ударяет ногой по днищу своей камеры, собирает оставшиеся вещи и отправляется к выходу из зала, бросив на прощание тихое «козлы».

    Коридор по-прежнему проветривается. Атмосфера здесь другая, какая-то радостная, солнечная, наверное из-за оранжевых стен. Но здесь холодно. От перепада температуры побежали мурашки. Кейт осторожно кладёт вещи на выступ в стене и накидывает кофту себе на плечи. Сзади доносится новая волна смеха: там в зале эти мужланы нашли себе ещё какое-то развлечение. Кейт взбалтывает всем телом, чтоб разогреться, и разминает ноги. Вдруг позади слышится оклик Брауна, она оборачивается, тот подходит и с почти отеческой улыбкой протягивает чёрную коробочку, которую метнул в него Нельсон:

    — Держи. И... больше юмора, девочка!

    Улыбнувшись в ответ, она бережно берёт предмет, и садится на выступ. Под вопли Майка негр возвращается назад, на ходу что-то покрикивая про казаков.

    Весь этот шум теперь отдалился. В руках у Кейт маленькая, чуть больше ладони, чёрная коробочка с тусклой золотистой надписью. «Библия». Зажав рукав кофты, Кейт машинально протирает её со всех сторон, потом расставляет пальцы по краям, чтобы снять крышку. Внутри — традиционная бумажная книжка, переплёт расположен сверху, а нижняя часть заканчивается лесенкой из страничек, дополненной метками глав. Кейт проводит ногтём по нескольким из них, пока не останавливается на той, к которой сейчас больше всего расположена. Откидывает верхнюю половину книжки, перелистывает пару страниц, и чуть склоняет голову, начав вчитываться.

    В зале тем временем творится буйство. Кто-то взобрался к потолку и, зацепившись за вентиляционную решётку, подтягивается под подбадривающие крики толпящихся вокруг. Двое, оба красные от возбуждения, отходят в сторону и, едва сдерживая смех, начинают что-то рисовать на стенке одной из камер. Нельсон теребит в руках злосчастную тряпку, которой оказалась женская футболка, и словно пытается понять, откуда она у него взялась. А Браун с Майком, усевшись на колени по разные стороны и оперевшись локтями о кушетку, соревнуются то ли в армреслинге, то ли в том, у кого самое суровое лицо на этом корабле.

    Веселье прерывается скрипом динамиков, команда утихает и разбредается по залу, кто-то садится, кто-то облокачивается о стены и друг о друга. Эфир оказывается слишком резким на слух: почти всё, что происходит на другом конце, отчётливо слышно, а тот, кто там находится, ещё и позволяет себе покашлять в микрофон, мерзкий оглушающий хряп заставляет сморщиться, некоторые шевелят губами в беззвучном мате.

    — Что вы там тормозите? — раздаётся из динамиков. — Мы давно уже в центральном, успели тут помыться и посрать... Кейт... Куку, гони ребят в лифт!

    Как только связь заканчивается, Оверон, уже стоявшая у входа какое-то время, освистывает находящихся в зале и громким командым голосом, не обычным для себя, произносит:

    — Вы всё слышали. Через минуту вырубаю электричество во всём отсеке. Кто будет медлить, останется в анабиозе ещё на десяток лет.

    ...

    Свет теперь горит только в комнатке с иллюминатором, позади в коридоре снова темно, и ветер тоже перестал нагоняться. Все пятнадцать человек набиваются внутрь. Тут тесно, но из-за оранжевых стен складывается впечатление, что места чуть больше, чем есть на самом деле.

    Последним заходит Браун, этот бегемот буквально сминает всех к противоположной стороне, а когда дверь закрывается, он, словно выжидав момента, с раздражением выбрасывает:

    — Когда-нибудь я сорву один из тех огнетушителей и выбью им каждый долбаный динамик на корабле!

    Лифт трогается с места. Наружний иллюминатор уходит вверх, и через внутренний теперь видна только тёмная стена шахты, мелькающая выступами.

    — Тише, мой чернокожий друг, — отвечает Нельсон, оказавшийся рядом. — Хочешь подгоню такие вот штучки? — он вертит рукой в кармане, и достаёт оттуда парочку белых поролоновых тампонов. — Я их стругаю из матраца Дейла, когда тот пьяный.

    — Так ты слушаешь кэпа, с затычками в ушах? — ехидствует Элин с другого конца.

    — Не проще ли сломать микрофон, чтоб он его наконец поменял?

    Лифт останавливается, преодолев, возможно, метров двадцать. Снаружи из шахты доносятся глухие бумы, это включились стыковочные механизмы. Проходит несколько секунд, и всё внутри охватывает вибрация, металлические стуки теперь идут из-под пола — лифт крепится к рельсу.

    — Эд, я тебе предлагаю такой вариант, — подключается Майк. — Ты, это, звони кэпу почаще, ори во всю глотку всякий бред, и делай все эти «кхе, тьфу, хрю».

    — Кое-кто всё ещё здесь, — напоминает о себе Оверон (такие разговоры о капитане не очень приятны, они могут перейти к чему-нибудь действительно обидному или, ещё хуже, подвергающему сомнению его решения).

    — Неплохо было бы, — не успокаивается русский, поворачиваясь к ней. — Повесить на тебя табличку с надписью «фаворитка», чтоб было легче заметить в такой вот толпе.

    Они молча смотрят друг на друга, как будто устанавливая телепатическую связь. Кейт мысленнно шлёт поток брани. Тем временем заканчивается подготовка к разгерметизации, и открываются наружние ворота. Лифт выходит в космос. Она отводит взгляд от русского, и протискивается к окну. Освещение внутри плавно затухает, за иллюминатором постепенно проявляются очертания корабля и сигнальные огни. Цифровой дисплей на стене напротив, на котором до того отображался номер этажа, начинает стремительно набирать в выводимом числе — лифт разгоняется.

    Когда в таких поездках из отсека в отсек смотришь наружу, кажется, что находишься вовсе не в космосе на корабле, а едешь по пустынному шоссе ночного города. Рельсы, поблёскивающие местами, а местами — чёрные, выглядят как разметка на асфальте. Сигнальные огни, пролетающие по бокам, напоминают уличные фонари. Благодаря их освещению можно проследить дорогу далеко вперёд, как она изгибается и изгибается в одну сторону, вырисовывая круг. Как в этом её огромном кольце куда-то в глубину к большому скоплению «построек» уходят переулки. Кажется даже, что там промышленное предприятие.

    Кейт вдруг ловит на себе взгляд Тома. Он улыбается ей из-под бороды и переводит глаза назад на иллюминатор.

    Когда все входили, Том сразу пристроился у окна. Что его так тянет? О чём он думает, когда смотрит туда? Что представляет себе? Это чисто профессиональное? А может быть он ноет про себя, оценивая, сколько работы придётся сделать?

    ___________________

     
    ИзгинаДата: Вторник, 12.10.2010, 14:52 | Сообщение # 2
    Аз есмь царь!
    Группа: Заблокированные
    Сообщений: 4033
    Статус: Не в сети
    Quote (Seykela)
    Голоса, переотражась в смыкающейся камере, протискиваясь через совсем уже маленький зазор,

    доносятся, протискиваться может что-то что имеет форму, вес и прочие атрибуты.

    Quote (Seykela)
    мешает собственное дыхание, которое стало глубже и наполнило камеру сдавленным эхом

    Какое должно быть шумное дыхание, что от него эхо.

    Quote (Seykela)
    Ведь черезпоследующеедаже самые сильные духом проходят с ужасом

    Неудачное слово

    Вы так досконально прописали в начале, что прям назревает вопрос: собственные ощущения? :p


    Хочу бана :((((((
     
    SeykelaДата: Вторник, 12.10.2010, 17:38 | Сообщение # 3
    Неизвестный персонаж
    Группа: Пользователи
    Сообщений: 7
    Статус: Не в сети
    Quote (Изгина)
    что прям назревает вопрос: собственные ощущения?

    В каком смысле? :) Попытался написать глазами того, кто там находится. Т.е. как бы от первого лица (позиционально, не грамматически).

    Поправки учту, спасибо. Хотя вот с дыханием, почему-то, мне кажется, в таких условиях нечто подобное возможно. Нужно будет это или как-то по-другому описать, или как-нибудь проверить...

     
    ИзгинаДата: Вторник, 12.10.2010, 22:52 | Сообщение # 4
    Аз есмь царь!
    Группа: Заблокированные
    Сообщений: 4033
    Статус: Не в сети
    Quote (Seykela)
    В каком смысле?

    В прямом. Очень щепетильно подошли. Мне понравилось.


    Хочу бана :((((((
     
    SeykelaДата: Среда, 13.10.2010, 20:08 | Сообщение # 5
    Неизвестный персонаж
    Группа: Пользователи
    Сообщений: 7
    Статус: Не в сети
    Это хорошо. Спасибо :)
     
    Форум Fantasy-Book » Черновики начинающих авторов сайта » Архив отрывков » Начало н/ф рассказа
    • Страница 1 из 1
    • 1
    Поиск:

    Для добавления необходима авторизация
    Нас сегодня посетили
    Валентина, Igor_SS, Ботан-Шимпо, трэшкин, Ва, Ellis, Karaken Гость