[ Новые сообщения · Обращение к новичкам · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
  • конкурс "Школьная история" (65) -- (Verik)
  • Многомерность то Космическая Верность? (9) -- (Аванэль)
  • Замок дождя (3) -- (Иля)
  • музыка помогающая творчеству (146) -- (Иля)
  • Фильм на вечер (43) -- (Ellis)
  • Кто хочет подзаработать (0) -- (Ellis)
  • Товарищ Каллиграфия (3) -- (virarr)
  • Страничка virarr (40) -- (virarr)
  • Зарисовка (41) -- (Hankō991988)
  • Давайте отдохнём. (909) -- (Валентина)
    • Страница 1 из 1
    • 1
    Модератор форума: fantasy-book, Donna  
    Форум Fantasy-Book » Популярные авторы сайта » Миниатюры и эссе » Зарисовка - пока без названия (Жду конструктивной критики и общего впечатления.)
    Зарисовка - пока без названия
    nonamemanДата: Четверг, 02.06.2011, 14:31 | Сообщение # 1
    Первое место в конкурсе "Таинственное Alter Ego"
    Группа: Критик
    Сообщений: 2485
    Статус: Не в сети
    Волной хриплого дыхания Старика выбросило из мутного моря сновидений на берег реальности. Что снилось (да и снилось ли), он не уловил. В памяти остались только какие-то размытые очертания и вялотекущие движения. Реальность на этот раз тоже была достаточно бессодержательной и бледной и все пыталась куда-то уплыть. Наверное, мешали слезы на глазах. Мысль поразила своей новизной. Он не плакал многие годы, с тех пор, как оказался один в объятьях самой бесчувственной и холодной его любовницы – жизни. Слезы были чем-то, что осталось в голоштанном младенчестве, постыдной, спрятанной в сундуке на темном чердаке его сознания, тайной. Старик не плакал, когда врачи приговорили его. Ни одной слезинки он не уронил за себя. И удивительно было сейчас ощущать пелену на зрачках.
    Он хотел поднести руку к лицу и вытереть слезы, но движения он так и не почувствовал. Медленно в голове всплыло слово «паралич». Сначала это слово не имело никакого смысла – оно просто бродило по просторам мозга, не задевая своим тщедушным телом ни одной ассоциации. Постепенно оно наполнилось смыслом, набухло, словно губка в воде. Паралич. В памяти всплыл расплывчатый образ магазина. Сюда он ходил пару-тройку раз в неделю за продуктами. Пришел-купил-ушел. И так раз за разом. Его жизнь в последние несколько лет состояла из попыток продлить эту самую жизнь. Хотя подобное существование было совершенно лишено какого бы то ни было смысла: не было ничего (а три года назад стало и никого), ради чего стоило протянуть еще немного. Но, видимо, так устроен человек: даже не имея смысла в жизни, он по инерции движется дальше, словно игрушечная машинка, которая падает со стола, продолжая крутить колесами только потому, что хозяин слишком сильно взвел завод. Вот и он, немощный старик, все крутит и крутит колеса в ожидании неизбежного падения.
    Старик мысленно мотнул головой (как выяснялось, физически он был неспособен на подобное), возвращая заблудившуюся мысль на тропинку воспоминаний. Магазин. Все было как обычно: он все так же набрал продукты в корзину (хотя то, что он покупал, могло легко уместиться в руках) и встал в очередь. Все та же милая девчушка, улыбаясь, взяла продукты с ленты и провела их через краснеющее, словно от стыда за стоимость продуктов, и пикающее устройство. Все так же она сообщила, сколько старик ей должен. Все так же. Кроме одного. В этот раз старик упал.
    Паралич. Слово отлично подходило к своему значению: от него веяло холодной пустотой. Пустота заполняла поры, проникала под кожу, впитывалась в кровь и постепенно, постепенно, постепенно пробиралась к сердцу, окружала его ледяным кольцом. И бедное сердце, не выдерживая такой блокады, сдавало позиции одну за другой, пропускало противника на свои территории. Сколько ему осталось держать оборону? Может быть, это будет секунда, в течение которой душа будет бесконечно долго терзаться в своем плену? А может, это будет вечность, незаметно мелькнувшая перед ним? Имело ли время сейчас значение?
    Старик услышал звук открываемой двери, и перед ним возникла медсестра. Большие карие глаза излучали сочувствие и что-то еще, спрятанное за сочувствием. «Страх» - решил старик. Но страх не перед ним, а перед неведомым. Что ждет ее там, за десятилетиями жизни? Какая будет ее старость? И будет ли? С утра зеркало убеждало ее в том, что она всегда будет столь же прекрасна и свежа, но вот, прямо перед ней, пример (слово живой выглядело бы кощунственно) обратного. И пока она молода, этот страх будет ей незнаком. Но он в ней уже есть.
    Пока медсестра обтирала его (начала она, к радости, с глаз), старик вспоминал свое детство. Лет в десять он сделал себе санки из сломанного школьного стула. Полозья, как нельзя лучше, подходили для катания. Единственное неудобство было в высоте стула. Было страшновато, когда «сани» разгонялись на крутой горке до сумасшедшей скорости. Но это было и несомненным плюсом. Мальчик вопил во все горло, когда входил в небольшой поворот в середине горки. Его друзья только пыхтели от зависти: их купленные сани были более устойчивыми, но впечатлений было на порядок меньше.
    Старик, провалившись в воспоминания, не заметил, как медсестра, закончив процедуры, покинула палату. Горка заканчивалась возле дороги. Дети останавливались метрах в пяти от разбитого асфальта проезжей части, пугая изредка катящиеся ЗИСы и ленд-лизовские Студебеккеры. Близость дороги парней совершенно не пугала – они были бессмертны. Бессмертие их было в глазах, в каждом движении. То, что родители называли безрассудством, для них было делом обыденным.
    Была суббота. Мальчик вскочил около девяти утра, умылся, съел приготовленный матерью завтрак, схватил веревку, привязанную к самодельным санкам, и побежал за своим товарищем Пашкой. Сегодня им предстояло серьезное испытание: кто дальше проедет. Пашка самоуверенно заявлял, что низкие санки проедут гораздо дальше, так как у них «эродинамика» гораздо лучше. Что такое «эродинамика» и с чем ее едят, Мальчик не знал, но слово звучало очень весомо. Доказать обратное – было делом чести.
    Первым поехал Пашка. Стартовал он без разгона – это было самым главным правилом. Второе правило – не помогать себе руками и ногами.
    Старик с закрытыми глазами, как наяву, видел Пашку, которого годы из крепкого и бесшабашного мальчишки превратили в старую развалину, а быть может, уже и убили: вот его друг поставил санки там, где ровная поверхность наста резко переходит в крутой склон; вот он садится в сани (еще одно правило «не ложиться» касалось именно Пашки, так как Мальчик не мог лечь на видоизмененный стул) и едет. Его спина удаляется. На повороте санки пропадают из вида, слышен только вой мальчишки. Потом крик «Две пары!» Это означало, что до дороги осталось две пары шагов – три метра.
    Мальчик, которому еще предстоит познать всю несправедливость неудачно созданного мира, сел на «стул», убрал ноги и с криком «Посторониииииись!» ринулся вниз к победе. Встречный ветер свистел в ушах, леденил и колол розовые щеки. Сани летели, как никогда, - они словно услышали мольбы своего маленького хозяина и решили ему помочь. После поворота Мальчику стал виден его друг: последний стоял в стороне, придерживая рукой поставленные на попа санки. В глазах Паши покоилось торжество победы: никто еще не подъезжал так близко к дороге. Однако с приближением Мальчик обнаружил, что торжество уступило место удивлению, которое моментально превратилось в изумление. Мальчик летел вперед так, словно кто-то наверху решил показать этому маленькому сорванцу мир и пронести его на санках вокруг планеты. Такого он еще не испытывал: он уже не принадлежал земле, он был птицей, вольной, гордой, бесконечно живой и бесконечно прекрасной птицей, несущейся на бреющем полете навстречу неизведанному и новому. И так не хотелось спускаться на этот снег, в это полуголодное, неполноценное и сложное детство…
    Старик неподвижно лежал на своем больничном ложе, и только в голове, в его последнем уютном убежище, память четко и по-бухгалтерски скрупулезно, рассовывала воспоминания по своим папкам. Линия, очерченная Пашкой, уже испуганные глаза самого Пашки проскользнули в глазах, не вызывая никакого отклика в парящей душе Мальчика. Он летел, и полет мог бы длиться вечно, но старый темно-зеленый грузовик своей приземленной тушей прервал его грубо и резко.
    Что было потом? Тот отрезок жизни, который он не смог пролететь, пришлось проползти. Мальчик около года провел в районной больнице, где врачи с военным опытом и с отсутствием медикаментов пытались сначала сохранить жизнь Мальчику, а потом, когда опасность миновала, поставить его на ноги. Несмотря на длительную и мучительную физиотерапию, правая нога так и не восстановилась полностью. Мальчик, постепенно превращаясь в Юношу, из Юноши в Мужчину, научится передвигаться без костыля или палки, но этот процесс будет причинять постоянную боль, с которой ему предстоит свыкнуться.
    Но если проблему с ногой местная медицина и смогла хоть не решить, но уменьшить, то проблема с появившейся после аварии постоянной головной болью в этих условиях была неразрешима. Лежа в своей постели, уже после того, как осунувшаяся и сильно постаревшая мать желала заплаканным голосом спокойной ночи и шла спать, Мальчик пытался свыкнуться с болезненным пульсированием в висках, которое временами затихало, но никогда не исчезало полностью, а мысли его тем временем вращались вокруг одного, совершенно не детского, вопроса: «Почему?»
    Это был многогранный вопрос. Он звучал каждый раз по-разному: Почему именно я? За что? Что я сделал, чтобы Господь послал мне такую муку, но суть его сводилась к одному – Почему? Но никто не соизволил ответить на этот вопрос. Это просто произошло – без причин, но с большим количеством следствий.
    Потом мысли в засыпающей голове возвращались к той горке, вновь воскресали те недолгие секунды божественного полета, неземное чувство оторванности заново овладевало душой Мальчика, и он, раз за разом переживая это парение, летел в свой сон, в котором никогда не появлялось темно-зеленое чудовище с оскалом радиаторной решетки на тупом лице. Сон давал успокоение и силы Мальчику пережить следующий день.
    Мальчик со временем перестал задаваться бессмысленными вопросами, он решил просто терпеть. Головная боль наложила свой отпечаток на Мальчика: его нрав стал скверен, холоден и жёсток. Нет, злоба не поглотила его – в душе он был все тем же добродушным мальчишкой, но отравила его язык и добавила преждевременных морщин на лицо и преждевременной старости в глаза. К его шестнадцатому дню рождения все его, когда-то многочисленные, друзья один за одним нашли себе другие компании, в которых не приходилось смущенно избегать глаз собеседника и соратника по играм.
    В восемнадцать он уехал из родного дома, оборвав те немногие корни, что еще оставались в его жизни. И возник очередной одиночка, полуидущий-полуволочащийся по земле в поисках родственной души или хотя бы того, кто сможет его терпеть. Каждое утро он начинал, крепко сжав зубы и кулаки. И каждый вечер он со вздохом облегчения падал в свой чудесный сон, чтобы наконец получить награду за дневные мучения.
    До сорока лет жизнь Мужчины была черным пятном Роршаха: временами он видел в ней слабые проблески весны, когда жизнь просыпается и готовится к новым чудесным свершениям и открытиям, он стремился всей душой слиться с ручейком просыпающейся надежды, но, всегда внезапно и неизменно, весна становилась похожа на позднюю осень, заковывающую немощный ручеек в первый лед.
    Все изменилось, когда в его жизнь вошел тот единственный человек, который понял его таким, какой он есть, и принял его таким, какой он есть. Ее звали Надежда.
    Боже, каким необъяснимым терпением она была одарена! Она молчала, когда он злился, она улыбалась, когда он, сам того не желая, унижал ее, она обнимала его после оскорблений, сыпавшихся с его уст. А Мужчина взамен безграничным любви и терпению отнимал у нее жизненные силы, вытягивал их капля за каплей, глоток за глотком. Боль заставляла его.
    Однажды он лежал на кровати и смотрел на нее. Надежда сидела возле окна: по волосам ее струился легкий лунный свет, взгляд ее был обращен ввысь, словно она ждала, что кто-то спустится и заберет ее отсюда. Губы ее были слегка изогнуты и складывались в грустную улыбку. Щеки блестели: в неверном свете угадывалась влажная тропка, проложенная слезинкой. В этот момент он хотел сказать что-то, все равно что, лишь бы она повернулась к нему. Он боялся, что она в любой миг может исчезнуть из его жизни. Он хотел извиниться, он хотел измениться, но слов не нашлось.
    Надежда прожила с ним тридцать три года. Она до последнего вздоха любила его, отдавала ему свое тепло, приглушала его боль.
    Но все в этом мире заканчивается – закончилось и время Надежды.
    Она умирала медленно и мучительно. Глаза, огромными пятнами выделяющиеся на осунувшемся и заострившемся лице, молили потолок об окончании мучений, но потолок безмолвствовал. Кто-то там проигнорировал мольбы несчастной женщины. Старик сидел возле кровати, боролся с головной болью, которая в момент увеличилась стократно, и старался не отравить последние минуты жены.
    Он похоронил Надежду, не проронив ни слезинки. Внутри Старика в тот ветреный осенний день потухла еще одна свечка, освещавшая его сумрачный мир. После похорон он лег в чересчур большую для него одного кровать, закрыл уставшие глаза и попытался вспомнить мимолетное ощущение, испытанное им века назад, когда он еще только летел к своему ущербному существованию. Ничего не выходило – он не мог оторваться от земли. Громко тикала где-то секундная стрелка, неимоверно медленно проворачивая жернова времени. Каждый ее щелчок тяжело ложился Старику на плечи, прижимая его тщедушное тело к земле. Прошла вечность, и тиканье стало стихать и отдаляться. Легкие стал наполнять свежий морозный зимний воздух. Головная боль ушла. Он будет парить, и ничто не прервет его полета до утра. Он снова испытает этот миг – он обязан его почувствовать и прочувствовать, ведь это последнее, что еще хоть немного держит его здесь. Это единственная награда, единственная причина, единственное оправдание. Как сильно он мечтал, чтобы в тот день он не пошел на горку. Старик готов был отдать все. Всего один неверный шаг – и искупление длиною в жизнь.
    Но когда Старик в своих грезах вновь становился Мальчиком, желание все повернуть вспять забывалось. В эти мгновения ему было достаточно ощущений легкости и беззаботности.
    Три года ехала по инерции старая колымага. Финишная черта уже была пересечена, но несчастливая заводная машинка, не заметив этого, все катилась. Серые безликие дни мучений, яркие морозные ночи забвения – километр за километром Старик доезжал остаток пути…
    ***
    Молодой врач, Владимир Андреевич, подошел к койке. Смена подходила к концу. Очень хотелось курить. Он пытался контролировать дурную привычку, но, признаться, получалось у него это из рук вон плохо. Последняя палата и последний больной. Парализованный старик с неприятным и жестким лицом. Как его зовут? Имя опять ускользнуло от Владимира Андреевича. Доктор открыл слегка пожелтевшую дверь и вошел в душную палату.
    «Ольге надо сказать, чтобы окна открывала – духота неимоверная. Боже, полцарства за сигарету с фильтром».
    Старик лежал на постели: ноги ровно, руки поверх одеяла вдоль тела, из-под одеяла видно только морщинистое осунувшееся неподвижное лицо, обрамленное редеющими седыми волосами. Владимир Андреевич подошел ближе и ему стали видны новые детали картины. На лице старика появилась восковая бледность, превратившая и без того глубокие морщины в рытвины. Слабый блеск сознания исчез из глаз, тем самым остекленив их. Поразительным было то, что на губах старика навечно застыла легкая улыбка, преобразившая до неузнаваемости лицо. Умиротворение разлилось по всем его чертам.
    Одеяло на груди не вздымалось. С трудом оторвав взгляд от улыбки старика, врач попытался нащупать пульс на яремной вене и, не почувствовав биения, неспешно вышел в коридор. Позвав сестру, Владимир Андреевич взял в руки историю болезни и начал фиксировать обстоятельства смерти.
    Позже, выйдя, наконец, после затянувшейся смены на улицу, доктор вынул долгожданную сигарету и закурил. Первая затяжка резко отдалась в голове – сказывалось долгое воздержание от никотина. Владимир Андреевич присел, прислонившись к желтой стене, и закрыл глаза, наслаждаясь горьким ядом. В темноте закрытых век нарисовалась картинка: лицо умершего старика, улыбающегося так, словно он наконец добрался до того места, где не стало боли и мучений.
    «Интересно, о чем он думал перед смертью?» – подумал Владимир Андреевич. Потом у него в голове с легким удивлением возник другой вопрос. «Как же старик мог улыбаться? Ведь он же полностью парализован».
    Докурив, медик бросил окурок в урну и двинулся в направлении дома.
    ***
    Яркое январское солнце бросило свой теплый лучик сквозь окно и заиграло на лбу и закрытых веках Мальчика. Мальчик раскрыл глаза. «Сколько время? Пашка, небось, уже заждался». Он вскочил и побежал к рукомойнику. Всю ночь ему снился странный сон. Какая-то больница, медсестра, старик. Стариком был он сам – это Мальчик понял. Еще ему снилось, как он попал под машину, гоняя на своих самодельных санях. Последняя мысль его слегка беспокоила – мама не раз предупреждала, чтобы они, Мальчик и Пашка, никогда не ходили туда кататься. «Надо бы рассказать Пашке сон». Наспех позавтракав, Мальчик вышел на улицу. Но по пути сон постепенно выветрился и, к тому моменту, когда Мальчик подошел к воротам пашкиного дома и крикнул друга, улетучился окончательно, оставив после себя только непонятную тревогу. Но и тревога через пять минут исчезла. В конце концов, они были бессмертны.
     
    CasusДата: Четверг, 02.06.2011, 14:38 | Сообщение # 2
    Опытный магистр
    Группа: Проверенные
    Сообщений: 366
    Статус: Не в сети
    Quote (nonameman)
    Волной хриплого дыхания Старика выбросило из мутного моря сновидений на берег реальности.

    убийственно. По-русски говоря,старик проснулся?

    Может прочитаю,но как-то дальше не очень хочется.


    TB
     
    БаньшиДата: Четверг, 02.06.2011, 15:18 | Сообщение # 3
    Неизвестный персонаж
    Группа: Ушел
    Сообщений: 94
    Статус: Не в сети
    Слишком много метафор. Красиво, но напрягает после первого абзаца. Язык получается абстрактным.
    Quote (nonameman)
    врач попытался нащупать пульс на яремной вене и
    а разве не на сонной артерии?т Гугл говорит интересное)))
    Quote (nonameman)
    Поразительным было то, что на губах старика навечно застыла легкая улыбка, преобразившая до неузнаваемости лицо.
    как он узнал что навсегда, ежли ещё не понял что он умер?

    Quote (nonameman)
    С трудом оторвав взгляд от улыбки старика, врач попытался нащупать пульс на яремной вене и, не почувствовав биения, неспешно вышел в коридор.
    - круто! Вы меня убили! Поставив диагноз Экзитус леталес только по внешним признакам и отсутствию пульса и даже не попытаться реанимировать? - что же это за эскулап такой. А потом медленно, хорошо хоть не вальяжно выйти)))

    Успехов вам. Прочитать внимательно не хватило сил, уж извините. Читала кусочками, где текст попроще.


    Я шизофрению не лечу. Она у меня не болит! (с)
     
    nonamemanДата: Вторник, 27.09.2011, 10:31 | Сообщение # 4
    Первое место в конкурсе "Таинственное Alter Ego"
    Группа: Критик
    Сообщений: 2485
    Статус: Не в сети
    Casus, согласен, переборщил :)
    Баньши, насколько знаю и там и там пульс проверяют, однако к медицине отношения не имею вообще, собссно, потому и врач такой :) спасибо за комменты.
    Жду еще, если будут.

    Добавлено (27.09.2011, 10:31)
    ---------------------------------------------
    подкорректировал в соответствии с высказанными комментариями.

    Старик проснулся. Что снилось (да и снилось ли), он не уловил. В памяти остались только какие-то размытые очертания и вялотекущие движения. Реальность на этот раз тоже была достаточно бессодержательной и бледной и все пыталась куда-то уплыть. Наверное, мешали слезы на глазах. Мысль поразила своей новизной. Он не плакал многие годы, с тех пор, как оказался один в объятьях самой бесчувственной и холодной своей любовницы – жизни. Слезы были чем-то, что осталось в голоштанном младенчестве, постыдной, спрятанной в сундуке на темном чердаке его сознания, тайной. Старик не плакал, когда врачи приговорили его. Ни одной слезинки он не уронил за себя. И удивительно было сейчас ощущать пелену на зрачках.
    Он хотел поднести руку к лицу и вытереть слезы, но движения он так и не почувствовал. Медленно в голове всплыло слово «паралич». Сначала это слово не имело никакого смысла – оно просто бродило по просторам мозга, не задевая своим тщедушным телом ни одной ассоциации. Постепенно оно наполнилось смыслом, набухло, словно губка в воде. Паралич. В памяти всплыл расплывчатый образ магазина. Сюда он ходил раз или два в неделю за продуктами. Пришел-купил-ушел. И так раз за разом. Его жизнь в последние несколько лет состояла из попыток продлить эту самую жизнь. Хотя не было ничего (а три года назад стало и никого), ради чего стоило протянуть еще немного. Но, видимо, так устроен человек: даже не имея смысла в жизни, он по инерции движется дальше, словно игрушечная машинка, которая падает со стола, продолжая крутить колесами только потому, что хозяин слишком сильно взвел завод. Вот и он, немощный старик, все крутит и крутит колеса в ожидании неизбежного падения.
    Старик мысленно мотнул головой (как выяснялось, физически он был неспособен на подобное), возвращая заблудившуюся мысль на тропинку воспоминаний. Магазин. Все было как обычно: он все так же набрал продукты в корзину (хотя то, что он покупал, могло легко уместиться в руках) и встал в очередь. Все та же милая девчушка, улыбаясь, взяла продукты с ленты и провела их через краснеющее, словно от стыда за стоимость продуктов, и пикающее устройство. Все так же она сообщила, сколько старик ей должен. Все так же. Кроме одного. В этот раз старик упал.
    Паралич. От слова веяло холодной пустотой. Она заполняла поры, проникала под кожу, впитывалась в кровь и постепенно, постепенно, постепенно пробиралась к сердцу, окружала его ледяным кольцом. И бедное сердце, не выдерживая такой блокады, сдавало позиции одну за другой, пропускало противника на свои территории. Сколько ему осталось держать оборону? Может быть, это будет секунда, в течение которой душа будет бесконечно долго терзаться в своем плену? А может, это будет вечность, незаметно мелькнувшая перед ним? Имело ли время сейчас значение?
    Старик услышал звук открываемой двери, и перед ним возникла медсестра. Большие карие глаза излучали сочувствие и что-то еще, спрятанное за сочувствием. «Страх» - решил старик. Но страх не перед ним, а перед неведомым. Что ждет ее там, за десятилетиями жизни? Какая будет ее старость? И будет ли? С утра зеркало убеждало ее в том, что она всегда будет столь же прекрасна и свежа, но вот, прямо перед ней, пример (слово живой выглядело бы кощунственно) обратного. И пока она молода, этот страх будет ей незнаком. Но он в ней уже есть.
    Пока медсестра обтирала его (начала она, к радости, с глаз), старик вспоминал свое детство. Лет в десять он сделал себе санки из сломанного школьного стула. Полозья, как нельзя лучше, подходили для катания. Единственное неудобство было в высоте стула. Было страшновато, когда «сани» разгонялись на крутой горке до сумасшедшей скорости. Но это было и несомненным плюсом. Мальчик вопил во все горло, когда входил в небольшой поворот в середине горки. Его друзья только пыхтели от зависти: их купленные сани были более устойчивыми, но впечатлений было на порядок меньше.
    Старик, провалившись в воспоминания, не заметил, как медсестра, закончив процедуры, покинула палату. Горка заканчивалась возле дороги. Дети останавливались метрах в пяти от разбитого асфальта проезжей части, пугая изредка катящиеся ЗИСы и ленд-лизовские Студебеккеры. Близость дороги парней совершенно не пугала – они были бессмертны. Бессмертие их было в глазах, в каждом движении. То, что родители называли безрассудством, для них было делом обыденным.
    Была суббота. Мальчик вскочил около девяти утра, умылся, съел приготовленный матерью завтрак, схватил веревку, привязанную к самодельным санкам, и побежал за своим товарищем Пашкой. Сегодня им предстояло серьезное испытание: кто дальше проедет. Пашка самоуверенно заявлял, что низкие санки проедут гораздо дальше, так как у них «эродинамика» гораздо лучше. Что такое «эродинамика» и с чем ее едят, Мальчик не знал, но слово звучало очень весомо. Доказать обратное – было делом чести.
    Первым поехал Пашка. Стартовал он без разгона – это было самым главным правилом. Второе правило – не помогать себе руками и ногами.
    Старик с закрытыми глазами, как наяву, видел Пашку, которого годы из крепкого и бесшабашного мальчишки превратили в старую развалину, а быть может, уже и убили: вот его друг поставил санки там, где ровная поверхность наста резко переходит в крутой склон; вот он садится в сани (еще одно правило «не ложиться» касалось именно Пашки, так как Мальчик не мог лечь на видоизмененный стул) и едет. Его спина удаляется. На повороте санки пропадают из вида, слышен только довольный вой мальчишки. Потом крик «Две пары!» Это означает, что до дороги осталось две пары шагов – три метра.
    Мальчик, которому еще предстоит познать всю несправедливость неудачно созданного мира, сел на «стул», убрал ноги и с криком «Посторониииииись!» ринулся вниз к победе. Встречный ветер свистел в ушах, леденил и колол розовые щеки. Сани летели, как никогда, - они словно услышали мольбы своего маленького хозяина и решили ему помочь. После поворота Мальчику стал виден его друг: последний стоял в стороне, придерживая рукой поставленные на попа санки. В глазах Паши покоилось торжество победы: никто еще не подъезжал так близко к дороге. Однако с приближением Мальчик обнаружил, что торжество уступило место удивлению, которое моментально превратилось в изумление. Мальчик летел вперед так, словно кто-то наверху решил показать этому маленькому сорванцу мир и пронести его на санках вокруг планеты. Такого он еще не испытывал: он уже не принадлежал земле, он был птицей, вольной, гордой, бесконечно живой и бесконечно прекрасной птицей, несущейся на бреющем полете навстречу неизведанному и новому. И так не хотелось спускаться на этот снег, в это полуголодное, неполноценное и сложное детство…
    Старик неподвижно лежал на своем больничном ложе, в то время как память четко и по-бухгалтерски скрупулезно, рассовывала воспоминания по своим папкам. Линия, очерченная Пашкой, испуганные глаза самого Пашки проскользнули в глазах, не вызывая никакого отклика в парящей душе Мальчика. Он летел, и полет мог бы длиться вечно, но старый темно-зеленый грузовик своей приземистой тушей прервал его грубо и резко.
    Что было потом? Тот отрезок жизни, который он не смог пролететь, пришлось проползти. Мальчик около года провел в районной больнице, где врачи с военным опытом и с отсутствием медикаментов пытались сначала сохранить жизнь Мальчику, а потом, когда опасность миновала, поставить его на ноги. Несмотря на длительную и мучительную физиотерапию, правая нога так полностью и не восстановилась. Мальчик, постепенно превращаясь в Юношу, из Юноши в Мужчину, научится передвигаться без костыля или трости, но этот процесс будет причинять постоянную боль, с которой ему предстоит свыкнуться.
    Но если проблему с ногой местная медицина и смогла хоть не решить, но уменьшить, то проблема с появившейся после аварии постоянной головной болью в этих условиях была неразрешима. Лежа в своей постели, уже после того, как осунувшаяся и сильно постаревшая мать желала заплаканным голосом спокойной ночи и шла спать, Мальчик пытался свыкнуться с болезненным пульсированием в висках, которое временами затихало, но никогда не исчезало полностью, а мысли его тем временем вращались вокруг одного, совершенно не детского, вопроса: «Почему?»
    Но никто не соизволил ответить на этот вопрос. Это просто произошло – без причин, но с большим количеством следствий.
    Потом мысли в засыпающей голове возвращались к той горке, вновь воскресали те недолгие секунды божественного полета, неземное чувство оторванности заново овладевало душой Мальчика, и он, раз за разом переживая это парение, летел в свой сон, в котором никогда не появлялось темно-зеленое чудовище с оскалом радиаторной решетки на тупом лице. Сон давал успокоение и силы Мальчику пережить следующий день.
    Головная боль наложила свой отпечаток на Мальчика: его нрав стал скверен, холоден и жёсток. Нет, злоба не поглотила его – в душе он был все тем же добродушным мальчишкой, но отравила его язык и добавила преждевременных морщин на лицо и преждевременной старости в глаза. К его шестнадцатому дню рождения все его, когда-то многочисленные, друзья один за одним нашли себе другие компании, в которых не приходилось смущенно избегать глаз собеседника и соратника по играм.
    В восемнадцать он уехал из родного дома, оборвав те немногие корни, что еще оставались в его жизни. И возник очередной одиночка, полуидущий-полуволочащийся по земле в поисках родственной души или хотя бы того, кто сможет его терпеть. Каждое утро он начинал, крепко сжав зубы и кулаки. И каждый вечер он со вздохом облегчения падал в свой чудесный сон, чтобы наконец получить награду за дневные мучения.
    До сорока лет жизнь Мужчины была черным пятном Роршаха. Временами он видел в ней слабые проблески весны, когда жизнь просыпается и готовится к новым чудесным свершениям и открытиям. Он стремился всей душой слиться с ручейком пробуждающейся надежды, но, всегда внезапно и неизменно, весна становилась похожа на позднюю осень, заковывающую немощный поток в первый лед.
    Все изменилось, когда в его жизнь вошел тот единственный человек, который понял его таким, какой он есть, и принял его таким, какой он есть. Ее звали Надежда.
    Боже, каким необъяснимым терпением она была одарена! Она молчала, когда он злился, она улыбалась, когда он, сам того не желая, унижал ее, она обнимала его после оскорблений, сыпавшихся с его уст. А Мужчина взамен безграничным любви и терпению отнимал у нее жизненные силы, вытягивал их капля за каплей, глоток за глотком. Боль заставляла его.
    Однажды он лежал на кровати и смотрел на жену. Надежда сидела возле окна: по волосам ее струился легкий лунный свет, взгляд ее был обращен ввысь, словно она ждала, что кто-то спустится и заберет ее отсюда. Губы ее были слегка изогнуты и складывались в грустную улыбку. Щеки блестели: в неверном свете угадывалась влажная тропка, проложенная одинокой слезой. В этот момент он хотел сказать что-то, все равно что, лишь бы она повернулась к нему. Он боялся, что она в любой миг может исчезнуть из его жизни. Он хотел извиниться, но слов не нашлось.
    Надежда прожила с ним тридцать три года. Она до последнего вздоха любила его, отдавала ему свое тепло, приглушала его боль.
    Но все заканчивается – закончилось и время Надежды.
    Она умирала медленно и мучительно. Глаза, огромными пятнами выделяющиеся на осунувшемся и заострившемся лице, молили потолок об окончании мучений, но потолок безмолвствовал. Кто-то сверху проигнорировал мольбы несчастной женщины. Старик сидел возле кровати, боролся с головной болью, которая в момент увеличилась стократно, и старался не отравить последние минуты жизни жены.
    Он похоронил Надежду, не проронив ни слезинки. Внутри Старика в тот ветреный осенний день потухла еще одна свечка, освещавшая его сумрачный мир. После похорон он лег в чересчур большую для него одного кровать, закрыл уставшие глаза и попытался вспомнить мимолетное ощущение, испытанное им века назад, когда он еще только летел к своему ущербному существованию. Ничего не выходило – он не мог оторваться от земли. Громко тикала где-то секундная стрелка, неимоверно медленно проворачивая жернова времени. Прошла вечность, и тиканье стало стихать и отдаляться. Легкие стал наполнять свежий морозный зимний воздух. Головная боль ушла. Он будет парить, и ничто не прервет его полета до утра. Он снова испытает этот миг – он обязан его почувствовать и прочувствовать, ведь это последнее, что еще хоть немного держит его здесь. Это единственная награда, единственная причина, единственное оправдание.
    Как сильно он мечтал, чтобы в тот злосчастный день он не пошел на горку. Старик готов был отдать все. Но когда он в своих грезах вновь становился Мальчиком, желание все повернуть вспять забывалось. В эти мгновения ему было достаточно ощущений легкости и беззаботности.
    Три года ехала по инерции старая колымага. Финишная черта уже была пересечена, но несчастливая заводная машинка, не заметив этого, все катилась. Серые безликие дни мучений, яркие морозные ночи забвения – километр за километром Старик доезжал остаток пути…
    ***
    Молодой врач, Владимир Андреевич, подошел к койке. Смена подходила к концу. Очень хотелось курить. Он пытался контролировать дурную привычку, но, признаться, получалось у него это из рук вон плохо. Последняя палата и последний больной. Парализованный старик с неприятным и жестким лицом. Как его зовут? Имя опять ускользнуло от Владимира Андреевича. Доктор открыл слегка пожелтевшую дверь и вошел в душную палату.
    «Ольге надо сказать, чтобы окна открывала – духота неимоверная. Боже, полцарства за сигарету с фильтром!»
    Старик лежал на постели: ноги ровно, руки поверх одеяла вдоль тела, из-под одеяла видно только морщинистое осунувшееся неподвижное лицо, обрамленное редеющими седыми волосами. Владимир Андреевич подошел ближе и ему стали видны новые детали. На лице старика появилась восковая бледность, превратившая и без того глубокие морщины в рытвины. Слабый блеск сознания исчез из глаз, тем самым остекленив их. Поразительным было то, что на губах старика застыла легкая улыбка, преобразившая до неузнаваемости лицо. Умиротворение разлилось по всем его чертам.
    Одеяло на груди не вздымалось. С трудом оторвав взгляд от улыбки старика, врач попытался нащупать пульс на сонной артерии. Пульса не было.
    Позже, выйдя, наконец, после затянувшейся смены на улицу, доктор вынул долгожданную сигарету и закурил. Первая затяжка резко отдалась в голове – сказывалось долгое воздержание от никотина. Владимир Андреевич присел, прислонившись к желтой стене, и закрыл глаза, наслаждаясь горьким ядом. В темноте закрытых век нарисовалась картинка: лицо умершего старика, улыбающегося так, словно он наконец добрался до того места, где не стало боли и мучений.
    «Интересно, о чем он думал перед смертью?» – подумал Владимир Андреевич.
    Докурив, медик бросил окурок в урну и двинулся в направлении дома.
    ***
    Яркое январское солнце бросило свой теплый лучик сквозь окно и заиграло на лбу и закрытых веках Мальчика. Мальчик раскрыл глаза. «Сколько время? Пашка, небось, уже заждался». Он вскочил и побежал к рукомойнику. Всю ночь ему снился странный сон. Какая-то больница, медсестра, старик. Стариком был он сам – это Мальчик понял. Сон он помнил смутно, но было что-то очень-очень важное, чего нельзя было забывать.
    Наспех позавтракав, Мальчик вышел на улицу. По пути он тщетно пытался поймать за хвост ускользающую мысль. К тому моменту, когда Мальчик подошел к воротам пашкиного дома и крикнул друга, мысль улетучилась окончательно, оставив после себя только непонятную тревогу. Но и тревога через пять минут исчезла. В конце концов, они были бессмертны.

     
    adler98Дата: Вторник, 27.09.2011, 13:04 | Сообщение # 5
    Победитель двух конкурсов
    Группа: Издающийся
    Сообщений: 1301
    Статус: Не в сети
    Вы озаглавили этот текст, как зарисовку,Так и пишите штрихами, мазками на 2-3 тысячи знаков.
    У Вас явный "перегруз". Читается тяжело. "Будьте проще и, люди (читатели) потянутся к Вам".
    Успехов.


    http://edita-b.livejournal.com/14246.html
    http://edita-b.livejournal.com/14749.html
    http://chistov.delta-info.net
     
    Форум Fantasy-Book » Популярные авторы сайта » Миниатюры и эссе » Зарисовка - пока без названия (Жду конструктивной критики и общего впечатления.)
    • Страница 1 из 1
    • 1
    Поиск:

    Для добавления необходима авторизация
    Нас сегодня посетили
    virarr, Hankō991988 Гость